Время и бытие

[dakarant]

Так я понял, что такое бытие. Не то Бытие, которое гавкает говорит одним голосом о многом, а то, которое существование, экзистенция, может быть, даже dasein. И что такое время. Это был тот единственный день, когда мне было так плохо, что я не вышел на работу. Лежал в сырой палатке в состоянии лихорадочного полусна – возможно, была высокая температура, но градусника не было в радиусе 10 километров. В какой-то момент я приподнялся на локте, дабы посмотреть на часы – и вот, красная секундная стрелка вяло ползла по серому циферблату. Это было время – длящееся, растягивающееся, как прорезиненная ткань. Эта ткань была – мое бытие. Я длился, я существовал. Существование это было ни к чему не привязанным и потому ужасающе лишним, но не избыточным – оно болело, страдало, прерывалось, оно было ущербным и неустойчивым. Оно не поддерживалось, не укреплялось в привычном забвении (забвение существования=его упрочнение) дел, разговоров, даже мыслей – оно было само по себе, абсолютно одиноким и в этом одиночестве неустойчивым, ненадежным. Оно длилось только как время, оно и было временем, и не было никаких гарантий, что в следующий миг оно не прервется, но в то же время оно было неустранимым – и эта неустранимость показалась мне абсолютной, неизбежной, превышающей все и потому страшной, как всякое абсолютное и неизбежное. Секрет его неустойчивости крылся в том, что оно было настоящим в смысле времени – прошлое мы вспоминаем, будущее предугадываем, прошлое и будущее мы знаем, они существуют только как части нас. В настоящем все неустойчиво, все шатается, все творится, все существует. И настоящее выводит к вечности в силу неустранимости существования, да и, впрочем, ничего, кроме настоящего, не существует.
А потом, гораздо позже, был другой момент – когда я 6 августа сел в ростовский автобус, чтобы окончательно уехать в Москву, и пока разогревали мотор, вдруг почувствовал, как перетекаю из одной плоскости существования в другую. Мир экспедиции, мир нашего славного льяловского болота, мир веселых людей от раскопа до костра с лопатами и бутылками водки, мир привычной физической работы от звонка до звонка отпустил меня – я уже ему не принадлежу. Но и миру московскому я тоже еще не принадлежу – да и вообще никакому миру, никакой схеме времяпрепровождения я не принадлежу. Мое существование упрочивалось тем, что я знал себя как часть окружающей обстановки, своих обязанностей, себя в чужих глазах – так упрочивалось, что даже становилось всем этим, забыв себя. Но сейчас я был никто и ни для кого, я был в пути, и мое существование опять напомнило о себе самом. Но ведь я перемещался в пространстве! Я менял локации, и в неустойчивом миге их творения существовал. И мне показалось тогда, что время и пространство – одно и то же и что все завязано на существовании. И еще я понял стоическую высоту обращения к существованию самому по себе – все остальное меркнет перед его важностью.