Но "Сияние" обрушится вниз, станет твоей судьбой

[dakarant]

Зырил я тут недавно под простоквашу с хлебушком жижеконосный фильм Хичкока «Птицы», и подумалось мне, что есть такой конструкт утроенной матери. Это когда, например, есть бабушка, мать мамы, есть тетя, сестра мамы, и есть собственно мама – и они все трое на одного ребенка, спасайся кто может. У меня так и было, ага. Следовательно, силы всех психоаналитических следствий утраиваются, а дальше чистая математика идет – если сила с таким вектором в три раза больше, чем сила с противоположным вектором, то она ее забарывает вчистую и загоняет в унылое подземелье.

Кстати, об унылом подземелье. Фильм-то я зырил на квартире той самой тети. Я ее – квартиру, а не тетю, тетя умерла – обживаю-обживаю, да все никак не обживу. Чувствую себя гостем в этой стерильной атмосфере одинокой старости, не то чтобы бедной, но аккуратной до невротичности – никак не могу переделать дом под себя, чтобы именно мне было уютно жить в нем, а не всяким тут.

Кстати, о всяких. Матвей, когда был у меня в первый раз, спросил, не ходит ли здесь по ночам призрак коммунизма тети – я начал ржать и осекся, увидев совершенно серьезное его лицо с ноткой даже тревоги. С тех пор я придумал ответ на вопрос, который мне, к несчастью, никто не задает, кому я нужен-то - вопрос о том, как живется одному – «В целом отлично, но иногда по вечерам чувствуешь себя Джеком Торренсом».

Кстати, о вечерах. Петр в бытность свою холостяком любил хвастаться тем, как он там пельмени варит, как будто это что-то необыкновенное. Впрочем, это он кокетничал так - и девушкам, что характерно, нравилось, так что молодец, хорошо кокетничал. С апломбом, конечно, как без него - типа феноменология холостяцкого одиночества – э, это я уже сам придумал. Ну, тут, в общем, ничего интересного нет, тем более, что пельменей вкусных я нынче не встречал, разве что – голос должен быть в доме, хоть механический, радио там или зомбоящик, а то, натурально, приятно вернуться, Ллойд.

Кстати, о зомбоящике. Это все потому, что я долго не проводил сюда интернет. Хрен знает почему, но не проводил вот. Это было по-своему интересно. Можно было даже идиллически читать какой-нибудь потрепанный том про юность Маркса, устроившись в кресле под абажуром, потягивая, эээ… что будете пить, мистер Торренс? Блин, да что ж такое-то.

Кстати, о Торренсе. В отношении этих двух – бабушки и тети – меня терзает чувство вины. Оно совершенно иррационально, в смысле ни в чем существенном я перед ними не виноват, я прекрасно сознаю его наличие, его источник, его иррациональность – но ничего не могу с ним сделать. И мешает это жить, конечно, мешает, чотам.

Кстати, о жизни. На самом примитивном уровне история с вином виной выглядит так. Они, значит, отдавали все свои силы мне – ну а кому их еще-то было отдавать, некому. Все существо, так сказать, вкладывали. А значит, равный обмен, ну, справедливая благодарность, чтоб никто не ушел обиженным – существо на существо, весь я, живой и с потрошками, в уплату духам предков, как девственница в полнолуние. А я, сволочь такая, вырвался и убежал трахаться. В смысле не относился я к ним так, как они хотели, чтобы я к ним относился – признавая при том, что это их желание было законным. Для меня их существование не было центром существования моего. Поставив на меня, они проиграли – каждая – всю себя. Я эту ставку принял и потому оказался виноват в их смерти (хотя фактически, конечно, я в ней не виноват), т.е. неудаче их жизни. Осознавая эту логику и признавая ее неправомерной, я не могу тем не менее, выйти из-под ее действия. Так и сижу теперь тут, искупаю типа. А то снятся же, кстати.

Кстати, о кстати. Шел себе сегодня по району, никого не трогал, мысленно примус починял – и тут херак! Мироздание посылает знак. Большой такой, аршинными буквами на стене. «Дим, я тя лю» написано, и восклицательный знак стоит. И сердечко.

Вот тут-то я и понял, что с районом я не ошибся. Он все-таки хороший. Он все-таки мой.

Мы сживемся.