Сеансы мечтаний.
Jul. 2nd, 2010 11:06 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
dakarant«Сумеречная сага» Стефании Майер является классическим образцом того, что я решил назвать литературой мечты. Т.е. она не столько даже подает то, о чем можно мечтать, но воспроизводит как бы сам процесс мечтания типичного представителя целевой аудитории. Отсюда все эти однообразные стенания на тему «Какой Эдвард краси-и-и-ивый!», вызывающие рвотные потуги у нормального человека. Это особенности процесса мечтания. Он же не движется вперед, он вращается вокруг своего объекта, упиваясь не реальными его чертами, а скорее своим вожделением его. «Сумеречная сага» - это просто перенесенный на бумагу такой процесс онанизма мечтания. Акт чтения такой книги призван быть актом совместного онанизма мечтания автора и читателя – автор как бы вовлекает читателя в свою фантазию, заражает его, избавляет от необходимости фантазировать самому, облегчает его усилия, растормаживает сознание, как наркотик. Успех этих книг заключается в точном угадывании структуры мечтаний целевой аудитории – 13-летних девочек, ага. Но и к другой целевой аудитории этот подход применим.
При чтении, например, какого-нибудь Проханова удивляет радостное смакование всяческих массивных дубовых столов, уютных кожаных салонов дорогих машин, атласных костюмов, крепких рукопожатий, многозначительных улыбок, тяжеловесных и пафосных словесных конструкций, грозных складок морщин на мужественных лбах… Описания эти на редкость сладострастны и сексуальны. Это отнюдь не просто фетишистская любовь к «дорого и богато» и даже не просто желание власти, но желание особой разновидности этой власти – априорно-незаметного признания. Это мечта о таком признании, процесс мечтания, запечатленный в тексте.
Проханов этим не исчерпывается, он слишком хороший для этого писатель, у него еще есть много чего, главным образом – вовлечение человека в неизреченные глубины Государства, Истории, Космоса – вполне «тоталитарное» по своей структуре, но очень интересное – я об этом отдельно напишу. А вот Юрий Никитин – идеальный пример. В его романе «Земля наша велика и обильна» воспроизведена матричная ситуация – некоего «футуролога», кухонного мыслителя, разрабатывавшего в своей убогой квартирке какие-то мозгосжигающие проекты «возрождения России», внезапно призывают могущественные силы, всячески его обласкивают и начинают возрождать Россию якобы по его проектам.
И дальше весь роман он почти ничего не делает. Нет у него желания власти как влияния, управления, даже нет желания этакого скотского всеобщего заискиванья и абсолютного произвола. Это желание признания, но не славы, не глазков телекамер, не ревущей толпы поклонников – и даже не прямых слов благодарности от «власть имеющих». Все эти тяжелые столы, хмурые взгляды и прочные рукопожатия подтверждают прочность, твердость, основательность. Все это знаки основания, основы – именно о такой власти основы и предлагает нам помечтать вместе с ним Юрий Никитин или Александр Проханов. О власти серого кардинала, который невидим, но на котором держится все.
Это этакое распухшее до невероятных размеров чувство собственной важности, значимости. Оно не предполагает проверки и подтверждения, оно должно быть дано раз и навсегда. Отсюда вытекает бездействие этого гипотетического серого кардинала, упивающегося собственной значимостью. И его положение советника, не несущего в конечном счете прямой ответственности за совершающееся и не подставляющего себя под удар ни при каких обстоятельствах, сохраняющего свое отстраненное положение. А это уже ведет к знакомому образу «душеприказчика Абсолютного Духа», к гегельянской матрице философского поведения…
Вот так я дошел от Стефании Майер до Гегеля, а объяснить-то я хотел одно – откуда у некоторых писателей берется такая любовь к длительным витиеватым описаниям, эмоционально насыщенным и постоянно повторяющимся. Их трудно читать нормальному человеку, но их наличие имеет смысл символов, указывающих на определенный объект желания – и, соответственно, текст превращается в артикулированный процесс мечтания об этом объекте. Желание такой вот бездеятельной власти-признания-в-качестве-основания свойственна определенной части т.н. русской интеллигенции – слава Богу, в реале вокруг меня таких людей почти нет, но вот в жж их просто навалом. Они вызывают у меня жгучий этнографический интерес, они – больные своей неразделенной любовью и потому куда интересней, чем любые здоровые.
При чтении, например, какого-нибудь Проханова удивляет радостное смакование всяческих массивных дубовых столов, уютных кожаных салонов дорогих машин, атласных костюмов, крепких рукопожатий, многозначительных улыбок, тяжеловесных и пафосных словесных конструкций, грозных складок морщин на мужественных лбах… Описания эти на редкость сладострастны и сексуальны. Это отнюдь не просто фетишистская любовь к «дорого и богато» и даже не просто желание власти, но желание особой разновидности этой власти – априорно-незаметного признания. Это мечта о таком признании, процесс мечтания, запечатленный в тексте.
Проханов этим не исчерпывается, он слишком хороший для этого писатель, у него еще есть много чего, главным образом – вовлечение человека в неизреченные глубины Государства, Истории, Космоса – вполне «тоталитарное» по своей структуре, но очень интересное – я об этом отдельно напишу. А вот Юрий Никитин – идеальный пример. В его романе «Земля наша велика и обильна» воспроизведена матричная ситуация – некоего «футуролога», кухонного мыслителя, разрабатывавшего в своей убогой квартирке какие-то мозгосжигающие проекты «возрождения России», внезапно призывают могущественные силы, всячески его обласкивают и начинают возрождать Россию якобы по его проектам.
И дальше весь роман он почти ничего не делает. Нет у него желания власти как влияния, управления, даже нет желания этакого скотского всеобщего заискиванья и абсолютного произвола. Это желание признания, но не славы, не глазков телекамер, не ревущей толпы поклонников – и даже не прямых слов благодарности от «власть имеющих». Все эти тяжелые столы, хмурые взгляды и прочные рукопожатия подтверждают прочность, твердость, основательность. Все это знаки основания, основы – именно о такой власти основы и предлагает нам помечтать вместе с ним Юрий Никитин или Александр Проханов. О власти серого кардинала, который невидим, но на котором держится все.
Это этакое распухшее до невероятных размеров чувство собственной важности, значимости. Оно не предполагает проверки и подтверждения, оно должно быть дано раз и навсегда. Отсюда вытекает бездействие этого гипотетического серого кардинала, упивающегося собственной значимостью. И его положение советника, не несущего в конечном счете прямой ответственности за совершающееся и не подставляющего себя под удар ни при каких обстоятельствах, сохраняющего свое отстраненное положение. А это уже ведет к знакомому образу «душеприказчика Абсолютного Духа», к гегельянской матрице философского поведения…
Вот так я дошел от Стефании Майер до Гегеля, а объяснить-то я хотел одно – откуда у некоторых писателей берется такая любовь к длительным витиеватым описаниям, эмоционально насыщенным и постоянно повторяющимся. Их трудно читать нормальному человеку, но их наличие имеет смысл символов, указывающих на определенный объект желания – и, соответственно, текст превращается в артикулированный процесс мечтания об этом объекте. Желание такой вот бездеятельной власти-признания-в-качестве-основания свойственна определенной части т.н. русской интеллигенции – слава Богу, в реале вокруг меня таких людей почти нет, но вот в жж их просто навалом. Они вызывают у меня жгучий этнографический интерес, они – больные своей неразделенной любовью и потому куда интересней, чем любые здоровые.
