Деревенский просвет. Россия, лето, дождь.
Jul. 6th, 2009 03:09 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
dakarantИ так как все мои вопросы остаются без ответа,
Две мечты имею: космос и сто первый километр.
В космос явно не забраться, для него не вышел рожей,
Так что двину-ка я, братцы, к светлым далям Подпорожья.
Там в реке играет лещ, а в избе - баян,
Голь гуляет по земле перекатная,
Ни банкира, ни качка - делить нечего,
Постирушка с утречка, а драка к вечеру,
Драка к вечеру.
А. Розенбаум
Но мне помешали отдаться потоку. Чуть только я забылся, кто-то ударил меня хвостом по спине. Я вздрогнул и обернулся: передо мною был некто без ног, без хвоста и без головы.
- Ты кто? - спросил я его в изумлении.
- Угадай, кто! - и он рассмеялся, по-людоедски рассмеялся...
- Вот еще! Буду я угадывать!..
Я обиженно отвернулся от него, чтобы снова забыться. Но тут меня кто-то с разгона трахнул головой по спине. Я опять обернулся: передо мною был все тот же некто без ног, без хвоста и без головы.
- Ты зачем меня бьешь? - спросил я его.
- А ты угадай, зачем!.. - ответил тот, все с тем же людоедским смехом.
В. Ерофеев, «Москва – Петушки», глава «105-й километр – Покров»
… Мы жгли журналы, старые, советские, тронутые черными нитями гнили, разраставшимися с амбициями монстров фильмов ужасов, сырые, так что сквозь лист просвечивал текст с предыдущей страницы. Там был в основном «Новый мир», немножко «Знание – сила», «Юный техник», «Наука и техника», «Радио» (мой папа в юности увлекался техникой вообще и радиотехн6икой в частности), искорками – «Знамя», «Роман-газета», «Юность», «Звезда», «Наш современник» и даже конспекты работ Людвига Фейербаха и Фридриха Энгельса. Языки огня неохотно лизали отсыревшую бумагу, они были не в силах победить целый мир сырости, этот мир был заодно – дождь угрожающе пролистывался в воздухе, низкое черное небо нависало над пустой деревне, в неисчислимый раз подтверждая истину Экклезиаста. Но строчки, слова, черные точечки на белой бумаге, столь смешные перед великим безразличием мира, все-таки были сильнее его и неизбежно, в своей неоспоримой широте, его конституировали…
Да, я приехал. Был я всего-навсего на даче, хотя, видимо, предыдущий пост получился интригующим. Нет, никаких сфинксов, просто отец собирается (уже который год, ага) строить дом и поэтому вызвал меня с грифом «срочно». Дом мы не построили, даже не начали, и не надейтесь, но не в этом суть.
Во-первых, у нас не совсем дача. У нас – деревня. В смысле это не дачный поселок, погибающий в болотах кооператив ударников социалистического труда, где быдловнуки жарят на заднем дворе шашлыки и пьют пиво, где есть гамаки, участки строго по 6 соток, заборы из сетки и стандартные чуть ли не фанерные дома, ценные в качестве места бухалова. Нет, у нас – деревня, у нас дом, которому лет как минимум сто (когда его покупал мой дедушка, он был уже покосившийся, и дедушка, умерший еще до моего рождения, его капитально ремонтировал), обширные участки, зарастающие бурьяном, за околицей пасутся козы, коровы и лошади (хотя их все меньше и меньше, и пасутся они все реже и реже), а чуть ли не напротив нашего дома – МТС (нет, это не офис оператора сотовой связи, это Машинотракторная станция, приватизированная после развала местного совхоза и вполне прибыльная при новом хозяине, с которым я лично знаком, есичо). Короче говоря, у нас хорошо.
А еще у нас – черта «заможайства», т.е. живем мы на станции под названием «Глубоково», которая еще совсем недавно называлась «105-й километр» (см. эпиграф), т.е. место, куда ссылали начиная с 30-х годов как диссидентов и освобожденных по УДО, так и различное быдло (бомжи, алкоголики, тунеядцы, проститутки), портящее облик светлой коммунистической столицы Нерезиновой. Особенно эпичный размах такая высылка приобрела в период Олимпиады-80, впрочем, дело не столько в размахе, сколько в том, что режим (кровавый, гы) был тогда уже не столь суров и столь массовая высылка неблагонадежных элементов воспринималась весьма двусмысленно – ну и в том, что этот последний наплыв живет и здравствует до сих пор при том, что в нем напрочь отсутствуют нормальные люди, т.е. политически неблагонадежные интеллигенты.
Нет, в самом Глубоково (где наш домик и ютится) ничего такого нет, это старинная, как минимум довоенная, а по некоторым сведениям – с середины 19 века деревенька, но вот в соседнем т. Н. рабочем поселке – это да. Там имеются и деревянные бараки на десяток-другой семей с вечным бельем перед окнами, развешенным донельзя эстетично, и ржавые водонапорные башни, куда залезают и отсыпаются местные алконавты, и покосившийся сарайчик с гордой вывеской «Магазин», где продавщица умеет ругаться матом на клиентов, и полусгнивший деревянный барак под именем «Клуб», где местная молодежь даже не танцует, а тупо нажирается примерно раз в месяц, и межсарайные закоулки, при одном взгляде на которые становится ясно, что ближе к ночи здесь лучше не появляться.
Замкадье, в общем.
Но к нам все это не имело прямого отношения. Мы жили с отцом в нашем древнем, но живом, дышащем доме, посреди опустевшей деревни, придавленной небом, переливашимся оттенками синего, два мужика, в некоторых моментах удивительно упрямых, но все-таки умеющих друг с другом договориться (я понял одну важную черту нашей замечательной семьи – каждый не слышит другого, т.е. не хочет слушать, говорит и действует как абсолютные диктатор, устанавливающий даже свое видение совместности – хотя и не отрицающий ее саму – это отсылает к тому, что я говорил об интеллигенции – но это не только я такой, склонный к практическому солипсизму, у меня папа с мамой тоже такие). И из почвы, лишь сверху намокавшей от дождя, но остававшейся сухой несмотря ни на что (я не понимаю, как это наши умудряются выбрать такие грязные места – впрочем, в Хлюпино все равно всем нравится, несмотря ни на что – как я им завидую!), прорастало знание об ушедшей советской эпохе – она не ушла, она лишь сверху намочена «демократическими» преобразованиями и дискурсом среднего класса, быть может, заговаривающим знание о собственной подоплеке – я могу сделать лишь вызывающий жест предположения, но не утверждения. Эта эпоха преломлялась в несоответствии своего письменного, своего символического (не в строгом лакановском смысле) и своего реального, в пересечении этих бесчисленных рабочих поселков, утопающих в волнах шансоновского вопля, и толстых журналов, презентирующих и репрезентирующих некоторую безопасную чистоту предъявления мира – речь, конечно, идет не только официальной идеологии, но и о Солженицыне, А.Ф.Лосеве и прочих шаламовых, которые тоже печатались в «Новом мире», хотя бы и 1989 года – такие мы тоже жгли – эта презентация была, может быть, уловкой очищения и едва ли не героизации нашего больного прошлого. Боли.
Что я хочу сказать – та экспликация, то опространствование, то выворачивание наружу потаенного и неприличного – будь то сексуальные фантазии или факты издевательств над иракцами в тюрьме Гуантанамо – быть может, ни черта не преодолевает того противоречия, на преодоление которого оно претендует, поскольку совершается таким образом – неизбежно! – что не достигает последней истины удара заточкой в сердце между сараев на границе бездонного болота, полного крупной и вкусной клюквы, в закоулке безымянного рабочего поселка. Не достигает нихрена. Хотя это, конечно, неимманентный дискурс. Но об этом я напишу позже. Даже сегодня постараюсь.
А сейчас сижу дома в полном одиночестве, пью портвейн, слушаю Розенбаума и уже пьянею походу. Так что заранее прошу прощения, если что-то в данном посте покажется неадекватным.
Принимаются предложения по времяпрепровождению.
Две мечты имею: космос и сто первый километр.
В космос явно не забраться, для него не вышел рожей,
Так что двину-ка я, братцы, к светлым далям Подпорожья.
Там в реке играет лещ, а в избе - баян,
Голь гуляет по земле перекатная,
Ни банкира, ни качка - делить нечего,
Постирушка с утречка, а драка к вечеру,
Драка к вечеру.
А. Розенбаум
Но мне помешали отдаться потоку. Чуть только я забылся, кто-то ударил меня хвостом по спине. Я вздрогнул и обернулся: передо мною был некто без ног, без хвоста и без головы.
- Ты кто? - спросил я его в изумлении.
- Угадай, кто! - и он рассмеялся, по-людоедски рассмеялся...
- Вот еще! Буду я угадывать!..
Я обиженно отвернулся от него, чтобы снова забыться. Но тут меня кто-то с разгона трахнул головой по спине. Я опять обернулся: передо мною был все тот же некто без ног, без хвоста и без головы.
- Ты зачем меня бьешь? - спросил я его.
- А ты угадай, зачем!.. - ответил тот, все с тем же людоедским смехом.
В. Ерофеев, «Москва – Петушки», глава «105-й километр – Покров»
… Мы жгли журналы, старые, советские, тронутые черными нитями гнили, разраставшимися с амбициями монстров фильмов ужасов, сырые, так что сквозь лист просвечивал текст с предыдущей страницы. Там был в основном «Новый мир», немножко «Знание – сила», «Юный техник», «Наука и техника», «Радио» (мой папа в юности увлекался техникой вообще и радиотехн6икой в частности), искорками – «Знамя», «Роман-газета», «Юность», «Звезда», «Наш современник» и даже конспекты работ Людвига Фейербаха и Фридриха Энгельса. Языки огня неохотно лизали отсыревшую бумагу, они были не в силах победить целый мир сырости, этот мир был заодно – дождь угрожающе пролистывался в воздухе, низкое черное небо нависало над пустой деревне, в неисчислимый раз подтверждая истину Экклезиаста. Но строчки, слова, черные точечки на белой бумаге, столь смешные перед великим безразличием мира, все-таки были сильнее его и неизбежно, в своей неоспоримой широте, его конституировали…
Да, я приехал. Был я всего-навсего на даче, хотя, видимо, предыдущий пост получился интригующим. Нет, никаких сфинксов, просто отец собирается (уже который год, ага) строить дом и поэтому вызвал меня с грифом «срочно». Дом мы не построили, даже не начали, и не надейтесь, но не в этом суть.
Во-первых, у нас не совсем дача. У нас – деревня. В смысле это не дачный поселок, погибающий в болотах кооператив ударников социалистического труда, где быдловнуки жарят на заднем дворе шашлыки и пьют пиво, где есть гамаки, участки строго по 6 соток, заборы из сетки и стандартные чуть ли не фанерные дома, ценные в качестве места бухалова. Нет, у нас – деревня, у нас дом, которому лет как минимум сто (когда его покупал мой дедушка, он был уже покосившийся, и дедушка, умерший еще до моего рождения, его капитально ремонтировал), обширные участки, зарастающие бурьяном, за околицей пасутся козы, коровы и лошади (хотя их все меньше и меньше, и пасутся они все реже и реже), а чуть ли не напротив нашего дома – МТС (нет, это не офис оператора сотовой связи, это Машинотракторная станция, приватизированная после развала местного совхоза и вполне прибыльная при новом хозяине, с которым я лично знаком, есичо). Короче говоря, у нас хорошо.
А еще у нас – черта «заможайства», т.е. живем мы на станции под названием «Глубоково», которая еще совсем недавно называлась «105-й километр» (см. эпиграф), т.е. место, куда ссылали начиная с 30-х годов как диссидентов и освобожденных по УДО, так и различное быдло (бомжи, алкоголики, тунеядцы, проститутки), портящее облик светлой коммунистической столицы Нерезиновой. Особенно эпичный размах такая высылка приобрела в период Олимпиады-80, впрочем, дело не столько в размахе, сколько в том, что режим (кровавый, гы) был тогда уже не столь суров и столь массовая высылка неблагонадежных элементов воспринималась весьма двусмысленно – ну и в том, что этот последний наплыв живет и здравствует до сих пор при том, что в нем напрочь отсутствуют нормальные люди, т.е. политически неблагонадежные интеллигенты.
Нет, в самом Глубоково (где наш домик и ютится) ничего такого нет, это старинная, как минимум довоенная, а по некоторым сведениям – с середины 19 века деревенька, но вот в соседнем т. Н. рабочем поселке – это да. Там имеются и деревянные бараки на десяток-другой семей с вечным бельем перед окнами, развешенным донельзя эстетично, и ржавые водонапорные башни, куда залезают и отсыпаются местные алконавты, и покосившийся сарайчик с гордой вывеской «Магазин», где продавщица умеет ругаться матом на клиентов, и полусгнивший деревянный барак под именем «Клуб», где местная молодежь даже не танцует, а тупо нажирается примерно раз в месяц, и межсарайные закоулки, при одном взгляде на которые становится ясно, что ближе к ночи здесь лучше не появляться.
Замкадье, в общем.
Но к нам все это не имело прямого отношения. Мы жили с отцом в нашем древнем, но живом, дышащем доме, посреди опустевшей деревни, придавленной небом, переливашимся оттенками синего, два мужика, в некоторых моментах удивительно упрямых, но все-таки умеющих друг с другом договориться (я понял одну важную черту нашей замечательной семьи – каждый не слышит другого, т.е. не хочет слушать, говорит и действует как абсолютные диктатор, устанавливающий даже свое видение совместности – хотя и не отрицающий ее саму – это отсылает к тому, что я говорил об интеллигенции – но это не только я такой, склонный к практическому солипсизму, у меня папа с мамой тоже такие). И из почвы, лишь сверху намокавшей от дождя, но остававшейся сухой несмотря ни на что (я не понимаю, как это наши умудряются выбрать такие грязные места – впрочем, в Хлюпино все равно всем нравится, несмотря ни на что – как я им завидую!), прорастало знание об ушедшей советской эпохе – она не ушла, она лишь сверху намочена «демократическими» преобразованиями и дискурсом среднего класса, быть может, заговаривающим знание о собственной подоплеке – я могу сделать лишь вызывающий жест предположения, но не утверждения. Эта эпоха преломлялась в несоответствии своего письменного, своего символического (не в строгом лакановском смысле) и своего реального, в пересечении этих бесчисленных рабочих поселков, утопающих в волнах шансоновского вопля, и толстых журналов, презентирующих и репрезентирующих некоторую безопасную чистоту предъявления мира – речь, конечно, идет не только официальной идеологии, но и о Солженицыне, А.Ф.Лосеве и прочих шаламовых, которые тоже печатались в «Новом мире», хотя бы и 1989 года – такие мы тоже жгли – эта презентация была, может быть, уловкой очищения и едва ли не героизации нашего больного прошлого. Боли.
Что я хочу сказать – та экспликация, то опространствование, то выворачивание наружу потаенного и неприличного – будь то сексуальные фантазии или факты издевательств над иракцами в тюрьме Гуантанамо – быть может, ни черта не преодолевает того противоречия, на преодоление которого оно претендует, поскольку совершается таким образом – неизбежно! – что не достигает последней истины удара заточкой в сердце между сараев на границе бездонного болота, полного крупной и вкусной клюквы, в закоулке безымянного рабочего поселка. Не достигает нихрена. Хотя это, конечно, неимманентный дискурс. Но об этом я напишу позже. Даже сегодня постараюсь.
А сейчас сижу дома в полном одиночестве, пью портвейн, слушаю Розенбаума и уже пьянею походу. Так что заранее прошу прощения, если что-то в данном посте покажется неадекватным.
Принимаются предложения по времяпрепровождению.
