![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
Платить и каяться
Теперь, когда эта самая жара и смог стала достоянием истории, время это в памяти словно выпадает из нормального течения жизни - словно его не было, этого времени, словно мы видели сон или побывали в параллельной реальности. Побывали, действительно, в каком-нибудь Сайлент Хилле.
Кстати, просмотренный этим же летом фильм Кристофа Ганса мне очень понравился, реально ОЧЕНЬ понравился, хотя он очень страшный, реально ОЧЕНЬ страшный. А вот в игру я не играл, ни в одну из, и как-то не хочется. А все потому, что я садист, но не мазохист.
Конечно, ужасы являются классическим примером терапевтической работы. Не могу отказать себе в удовольствии процитировать товарища Кинга, Стивена Эдмундовича:
"... мы описываем выдуманные ужасы, чтобы помочь людям справиться с реальными. С бесконечной человеческой изобретательностью мы берем разделяющие и разрушающие элементы и пытаемся превратиться в орудия, способные их уничтожить. Термин "катарсис" ровесник греческой драмы, и хотя кое-кто из пишущих в моем жанре с излишней бойкостью оправдывал им свои деяния, какая-то правда в этом есть. Кошмарный сон сам по себе способен принести разрядку... и, возможно, неплохо, что некоторые кошмары масс-медиа иногда становятся психоаналитической кушеткой в размере страны".
С. Кинг, "Пляска смерти"
Вот хэппи-энды фантастической литературы нравятся мне куда меньше, чем "плохие концы" (как-то это пошловато звучит, простите).
В случае хэппи-энда произведение получается замкнутым. Герой сам себе проблему нашел, сам с ней справился. Мы можем только ему сопереживать. В этом смысле происходит подлинная победа над злом - но победа лишь в рамках произведения, от которой мы можем получить только эмоциональный заряд. Победа эта не "выходит в жизнь", потому что она именно - победа, преодоление, но при этом - не наше преодоление. Польза такого произведения - в иллюзорном переживании, снимающем переживание реальности. Это как вакцина - переболел в легкой форме, в тяжелой уже не заболеешь.
Плохой конец задействует другую стратегию - изживание зла, выскабливание его (как у Делеза, кстати). Это как у Пелевина, помните - грезы психически больного саморазрушаются в ходе реализации имманетных потенций. Т.е. зло, доходящее до своей высшей точки и одерживающее победу, на этом же пределе себя и уничтожает. Мы остаемся оглушенными и ослепленными посреди пустого мира - мы оглядываемся, и обнаруживаем свое одиночество - зло лопнуло, обдав нас отвратительно воняющими брызгами зеленоватой слизи. Пространство произведения размыкается, заставляя нас осмыслять разрыв между нами и погибшим на наших глазах героем, которому мы сопереживали, с которым мы себя отождествляли. Завершает такое произведение не смерть героя, а самоосознание зрителя. Нас по-настоящему освобождают, выпуская в собственную субъективность, а не потчуют эмоциональными отбросами чужого освобождения.
Второй момент - это такое место, архетип которого выражает в т.ч. и Сайлент Хилл. Кушетка, место, где происходит терапия. Допустим, мы занимаемся какой-то деятельностью - и вот упираемся в тупик, не можем ей больше заниматься. Надо остановиться и проследить, как мы дошли сюда, в каком месте не туда свернули. Это и есть решение прошлой проблемы, понимание того, что нам мешает двигаться дальше, устранение этого препятствия. Такое расследование методологически не может быть произведено одновременно с дальнейшим движением. Для него требуется некое обеспечивающее изоляцию место - и таким местом очень часто является некий город, в котором все твои загнанные в бессознательное страхи обретают плоть и ты не выберешься оттуда до тех пор, пока не разберешься с ними.
Это всегда, в конечном счете, внутреннее пространство, "внутренний покой", как говорилось в одной компьютерной игрушке - покой не в смысле состояния, а в смысле места.
С другой стороны, это же место может быть местом "доведения дела до конца", т.е. окончательной реализации субъективности, чья реализация была прервана какой-нибудь досадной мелочью - например, смертью. Если твое дело на земле не закончено, ты имеешь уникальную возможность не то чтобы закончить его здесь, но понять, чем было бы такое окончание - т.е. что ты собой представляешь на самом деле.
Архетип такого места - это архетип Чистилища. Ведь, в конечном счете, покаяние - именно терапевтическая работа.
Кстати, просмотренный этим же летом фильм Кристофа Ганса мне очень понравился, реально ОЧЕНЬ понравился, хотя он очень страшный, реально ОЧЕНЬ страшный. А вот в игру я не играл, ни в одну из, и как-то не хочется. А все потому, что я садист, но не мазохист.
Конечно, ужасы являются классическим примером терапевтической работы. Не могу отказать себе в удовольствии процитировать товарища Кинга, Стивена Эдмундовича:
"... мы описываем выдуманные ужасы, чтобы помочь людям справиться с реальными. С бесконечной человеческой изобретательностью мы берем разделяющие и разрушающие элементы и пытаемся превратиться в орудия, способные их уничтожить. Термин "катарсис" ровесник греческой драмы, и хотя кое-кто из пишущих в моем жанре с излишней бойкостью оправдывал им свои деяния, какая-то правда в этом есть. Кошмарный сон сам по себе способен принести разрядку... и, возможно, неплохо, что некоторые кошмары масс-медиа иногда становятся психоаналитической кушеткой в размере страны".
С. Кинг, "Пляска смерти"
Вот хэппи-энды фантастической литературы нравятся мне куда меньше, чем "плохие концы" (как-то это пошловато звучит, простите).
В случае хэппи-энда произведение получается замкнутым. Герой сам себе проблему нашел, сам с ней справился. Мы можем только ему сопереживать. В этом смысле происходит подлинная победа над злом - но победа лишь в рамках произведения, от которой мы можем получить только эмоциональный заряд. Победа эта не "выходит в жизнь", потому что она именно - победа, преодоление, но при этом - не наше преодоление. Польза такого произведения - в иллюзорном переживании, снимающем переживание реальности. Это как вакцина - переболел в легкой форме, в тяжелой уже не заболеешь.
Плохой конец задействует другую стратегию - изживание зла, выскабливание его (как у Делеза, кстати). Это как у Пелевина, помните - грезы психически больного саморазрушаются в ходе реализации имманетных потенций. Т.е. зло, доходящее до своей высшей точки и одерживающее победу, на этом же пределе себя и уничтожает. Мы остаемся оглушенными и ослепленными посреди пустого мира - мы оглядываемся, и обнаруживаем свое одиночество - зло лопнуло, обдав нас отвратительно воняющими брызгами зеленоватой слизи. Пространство произведения размыкается, заставляя нас осмыслять разрыв между нами и погибшим на наших глазах героем, которому мы сопереживали, с которым мы себя отождествляли. Завершает такое произведение не смерть героя, а самоосознание зрителя. Нас по-настоящему освобождают, выпуская в собственную субъективность, а не потчуют эмоциональными отбросами чужого освобождения.
Второй момент - это такое место, архетип которого выражает в т.ч. и Сайлент Хилл. Кушетка, место, где происходит терапия. Допустим, мы занимаемся какой-то деятельностью - и вот упираемся в тупик, не можем ей больше заниматься. Надо остановиться и проследить, как мы дошли сюда, в каком месте не туда свернули. Это и есть решение прошлой проблемы, понимание того, что нам мешает двигаться дальше, устранение этого препятствия. Такое расследование методологически не может быть произведено одновременно с дальнейшим движением. Для него требуется некое обеспечивающее изоляцию место - и таким местом очень часто является некий город, в котором все твои загнанные в бессознательное страхи обретают плоть и ты не выберешься оттуда до тех пор, пока не разберешься с ними.
Это всегда, в конечном счете, внутреннее пространство, "внутренний покой", как говорилось в одной компьютерной игрушке - покой не в смысле состояния, а в смысле места.
С другой стороны, это же место может быть местом "доведения дела до конца", т.е. окончательной реализации субъективности, чья реализация была прервана какой-нибудь досадной мелочью - например, смертью. Если твое дело на земле не закончено, ты имеешь уникальную возможность не то чтобы закончить его здесь, но понять, чем было бы такое окончание - т.е. что ты собой представляешь на самом деле.
Архетип такого места - это архетип Чистилища. Ведь, в конечном счете, покаяние - именно терапевтическая работа.
no subject
На самом деле - как жаль, что нет Чистилища!
Случается некое подобие его - на больничной койке. Но далеко не у всех.
no subject
no subject
очень похожи на собственный опыт